Павел Целуйко: «Шахта меня приняла»

«О себе очень сложно говорить», – признается горняк-ветеран Павел Целуйко. И, пожалуй, именно с этой фразы стоит начать рассказ о человеке, чья биография сама говорит за него. В ней есть шахтный двор, первый спуск в забой, армейская служба, вечерние институтские пары после смены, руководящая и общественная работа, депутатство, непростые 90-е годы и люди, которые спустя десятилетия, по-прежнему собираются вместе в День шахтера.

В сотне шагов от террикона

Герой нашего сегодняшнего очерка – Павел Целуйко – родился в шахтном дворе. В буквальном смысле: 50 метров от родительского дома до террикона шахты им. XXII съезда КПСС. Выбора профессии перед мальчишкой на самом деле не стояло, потому как он был предопределен с рождения.

Его дед, Василий Григорьевич Василенко, приехал в Донбасс в 1932 году из луганского села Рогово – раскулаченным, с большой семьей, которую тогда называли «богатой» только потому, что в хозяйстве были лошадь и корова (тринадцать детей не в счет). Дед работал забойщиком на обушке, когда отбойных молотков еще не существовало, и стал первым в роду, кто спустился под землю на первом номере – там, где сегодня стоит террикон, а тогда была первая улица шахтерского поселка.

Отец, Василий Яковлевич, из деревни Коломычиха той же Луганской области попал в Донбасс подростком в 1947-м, откликнувшись на призыв восстанавливать шахты после войны. Получив в школе фабрично-заводского обучения профессию бензогазосварщика, монтировал шахтное оборудование, а потом до пенсии рубил уголь в забое. Мать напутствовала сыновей Павла и Анатолия кратко: «Хлопцы, учитесь хорошо, а то будете, как отец, работать в шахте». Смысл прост: либо учеба вытащит наверх, либо шахта возьмет свое.

От судьбы не убежишь

Школу № 12 в Ирмино Павел окончил в 1969-м со средним баллом четыре и девять десятых, и только принципиальность учительницы географии не позволила аттестату стать отличным. Поступил в Харьковский авиационный институт на конструирование летательных аппаратов – казалось бы, дорога уводила прочь от шахтерской судьбы. Но через неделю забрал документы. Вернулся домой, пошел учеником токаря на местный завод гидрооборудования, а через год поступил в Кадиевский филиал Коммунарского горно-металлургического института на машиностроительный факультет. Круг замкнулся сам собой – так, будто иначе и быть не могло.

Разговор с глубиной

Первый спуск в шахту после армии Павел Васильевич помнит до сих пор – не как рядовое событие производственной биографии, а как момент узнавания.

– На душе было какое-то воодушевление, что вот наконец-то ты чувствуешь эти все шахтерские эмоции, когда опускается клеть, – вспоминает он.

И тут же добавляет фразу, в которой, пожалуй, и заключена вся его философия труда: «Шахта меня приняла».

Для человека постороннего это метафора. Для Целуйко – констатация факта. Он убежден, и убежден не в порядке красивого слова, а буднично, как-то по-хозяйски: шахта – живой организм. С ней можно и нужно разговаривать, особенно в трудную минуту, когда где-то в забое потрескивает порода, стреляет кровля, а решение нужно принять здесь и сейчас без права на ошибку.

– Спросил у нее, к примеру, как пройти завал, а в ответ появляется какая-то идея. Она как будто тебе подсказывает, – уверен ветеран без тени иронии.

Тут как раз не преминула спросить о том самом подземном духе – Шубине, в существование которого я лично верю безоговорочно.

– По сути дела он есть. Особенно когда трудно в забое, когда ты один, – соглашается Павел Васильевич.

За без малого сорока годами, отданными шахтам им. XXII съезда КПСС, «Максимовской», им. Ильича, а затем и вахтам по всему региону во время работы в Стахановском шахтно-строительном управлении № 2, стоят завалы, травмы, товарищи, которых приходилось вытаскивать из-под обвалившейся породы. Романтики в этом мало. Но именно из этой прозы, по признанию самого собеседника, складывалось то самое чувство нужности, ради которого шахтер возвращается в забой снова и снова.

– Такое впечатление, что ты шахте нужен, понимаете? – рассуждает ветеран шахтерского труда.

Там, где ошибка стоит дорого

Есть распространенное заблуждение, что высокая выработка в советской угольной промышленности достигалась ценой техники безопасности. Павел Целуйко, объясняя устройство забойного труда, показывает и доказывает обратное: жесткая технологическая дисциплина и была условием, при котором норма вообще становилась выполнимой. Он в деталях восстанавливает цепочку операций на крутой лаве: как забойщик опускает нишу безопасности, закрепляет ее, врезается глубже, готовит отдельную нишу для себя и только после этого начинает рубить столб угля. На это уходило максимум три-четыре часа – дольше в лаве работать было физически невозможно, каким бы выносливым и физически крепким ни был шахтер.

– О том, что забойщики в лаве работали не более четырех часов, знали все. Но по-другому нельзя было, – вспоминает бывший горняк.

За этой инженерной арифметикой стоит и человеческая – та, что не попадает ни в один производственный отчет. Начальником участка Павел Целуйко стал в 1978 году, сразу после окончания института, и получал от директора шахты Ивана Тимахова, чего греха таить, самые проблемные коллективы. Не показательные участки с героями первых газетных полос, а те, где собирались «алиментщики» и люди с судимостью.

– Давай иди, воспитывай, – напутствовал Тимахов.

Метод воспитания требовал личного присутствия: молодой начальник участка спускался в лаву вместе со сменой, садился рядом с каждым и смотрел, кто работает, а кто, откровенно говоря, филонит. Тех, кто не тянул норму, из коллектива увольняли без сантиментов, потому что цена чужой недобросовестности под землей измерялась не деньгами.

Под землей все свои

Особого внимания заслуживает то, о чем Павел Целуйко рассказывает без пафоса: многонациональный состав шахтерских коллективов и то, как под землей растворялись межнациональные различия, которые на поверхности могли бы стать источником конфликта. На участке № 4, куда «ссылали» самых неблагонадежных, работало множество татар и выходцев из Средней Азии. Большинство из них приезжало сюда и потому, что шахтерам в числе первых давали жилье.

– Различие по национальности никогда не обострялось. Все были сплоченные, потому как сказывалась опасность работы. Если подведешь – кто-то погибнет или травмируется, поэтому здесь взаимовыручка и взаимодоверие – на первом месте. Обман не проходил, это сразу выявлялось, – утверждает собеседник.

По его убеждению, шахтерское братство существует ровно столько, сколько будет стоять перед человеком или коллективом общая задача, причем не важно: производственная или житейская. Как только она снята, братство нивелируется до обыкновенной фразы.

Комсомольская нота

Производственная биография Павла Целуйко неотделима от общественной. Четыре года он возглавлял комитет комсомола шахты с правами райкома.

– Что значит комсомол?

– Я буду сейчас говорить лозунгами КПСС. Комсомол – резерв партии.

– Ну, это старо…

– Комсомол – наша юность и молодость. Это такой задор!

– А какие тогда были комсомольцы?

– Ребята серьезные, прожженные. В нашем комитете комсомола – те, кто прошел через горнило шахты. Мы создавали комсомольско-молодежные коллективы. Молодежь комсомольская на подъем легкая – это первое. Второе – руководители шахты были рады всему, что она затевает. Самое главное, чтобы результат был в вагоне с углем.

Когда горняки вышли на площадь

Затем наш герой работал заместителем секретаря профкома, заместителем секретаря парткома. Но в какой-то момент сознательно вернулся в забой, потому что общественная работа перестала приносить удовлетворение, а внутренняя потребность требовала «дела более серьезного».

В 1986 году, когда Павлу Целуйко было тридцать четыре, приказом по объединению «Стахановуголь» он был назначен заместителем директора шахты «Максимовская». Это был разгар кадрового обновления, когда объединение выдвигало молодых руководителей на смену тем, чей выход на заслуженный отдых явно подзадержался.

Испытанием на прочность стал 1989-й – год шахтерских забастовок, которые перевернули отношения в Донбассе и, как считает наш собеседник, стали одним из инструментов, приблизивших распад Советского Союза. В то бушующее время, когда многие руководители предпочитали не показываться на людях, Павел Целуйко, занимавший пост секретаря парткома на «Максимовской», выходил к бастующим открыто. Итог оказался красноречивым: на волне всеобщего переизбрания руководителей максимовцы этого не потребовали.

– Целуйко как был, так и есть, – говорит он сегодня без ложной скромности, но и без хвастовства – просто как о факте.

«Максимовская» тогда не остановилась полностью: одни уходили на площадь перед ДК им. Горького бастовать, а другие откачивали воду и крепили горные выработки.

Не только добывать уголь

Список должностей и общественных нагрузок Павла Целуйко внушителен: пять созывов депутатом Теплогорского городского совета, два созыва – Стахановского, восемь лет работы в жилищно-коммунальном хозяйстве – сфере, по его оценке, хронически недофинансированной еще со времен Никиты Хрущева. О себе как о руководителе ЖКХ он говорит скупо: выручало то, что город знал его так же хорошо, как он знал город.

Возникло в беседе и выражение, которое он сам произносит с некоторой досадой, но и внутренним достоинством – «одиозная личность».

– С одной стороны, ко мне относились с уважением. А с другой – некоторым людям со мной было сложно общаться, потому что я не в бровь, а в глаз говорю, – признается Павел Васильевич.

Характер, выкованный в лаве

Если искать в разговоре с Павлом Целуйко центральный тезис, вокруг которого выстраивается вся его биография, – это представление о шахтерском характере как о результате естественного отбора условиями, а не воспитанием в привычном смысле слова.

– Это упрямство, настойчивость. Идти к намеченной цели, невзирая ни на что, даже на возможные потери. Если растеряешься и не примешь правильное решение, можешь погибнуть. А когда есть несломаемый хребет, который дает тебе возможность идти напролом и решать проблему, вот это я считаю шахтерским характером, – подчеркивает он, уточняя и особую философию готовности к лидерству.

По убеждению Павла Васильевича, руководителем нельзя стать, минуя рабочую специальность.

– Тогда даже не пойти в армию было зазорно. Ты должен постигать азы, как работать. Когда стал начальником участка, рабочим со мной было очень трудно спорить: я все знал от А до Я, – вспоминает он атмосферу своей молодости.

Работа снится до сих пор

За плечами у Целуйко – три степени знака «Шахтерская слава», Почетная грамота Верховного Совета Украины как одному из лучших руководителей добычного участка. Но сам он охотнее говорит не о наградах, а о чувстве, которое рождается после каждой смены, когда поднимаешься на-гора:

– Чувствуешь себя, как говорится, заново родившимся. Тебе просто хочется жить, горы готов свернуть, настолько неимоверный прилив энергии и энтузиазма.

Сегодня, спустя десятилетия, шахта по-прежнему ему снится – не как страшный сон, а как незавершенное дело.

– Вроде мы со смены не успеваем, я не могу найти свою робу, прошу своих ребят: давайте быстрее сделаем, – рассказывает Павел Целуйко.

И когда во сне, как и наяву много лет назад, все получается, наступает то самое, по его словам, благоденствие в душе: мы это сделали.

После последней смены

Герою нашего очерка посчастливилось работать на всех стахановских шахтах, кроме Чеснокова. Но, по его заверению, сравнивать коллективы очень трудно.

– Опять же, ирминцы обидятся на меня… Но я все же считаю, что максимовцы, если мы говорим о встречах в настоящее время, лучше. Коллеги по шахте им. XXII съезда КПСС видятся вместе, когда их собирает на очередное мероприятие Центр культуры и досуга. Ильичевцы вообще практически не встречаются. А здесь… Мы сами собираемся без всякой организации. Созваниваемся, куда идти, что нести, ну и так далее, – полураскрывает секреты Павел Васильевич.

Я – шахтер

Закрытие донбасских шахт в суровые 90-е прошлого века ветеран оценивает без иллюзий – трезво, как человек, видевший процесс изнутри, а не с трибуны. Экономика сделала выбор в пользу открытой добычи в Кузбассе, а шахты Донбасса с их дорогими системами водоотлива и крепления оказались избыточной роскошью. Но за этой холодной экономической логикой у него всегда остается личное измерение – то самое, ради которого, собственно, и стоит рассказывать такие истории.

– Всем говорю: «Я – шахтер». Именно эта профессия выковала у меня шахтерский характер и сделала меня настоящим мужчиной. Благодаря ей я состоялся как успешный руководитель в производственном и общественном плане. Я этого не стесняюсь, это не высокопарные слова, – произносит он с той прямотой, которая когда-то мешала ему быть удобным начальником, а сегодня делает его свидетелем, которому веришь.

Ольга Георгиева, фото автора и из архива Павла Целуйко